Вы можете приобрести билеты на наши спектакли в Интернете:

www.biletebi.ge

«АКТЕР – ЭТО ТАЙНА, ГЛУБИНА И ОСОБОЕ ОТНОШЕНИЕ К ЖИЗНИ»


Источник: Инна БЕЗИРГАНОВА, «Подруга», 2009 г.

 

Актриса русского театра имени А. Грибоедова Нана Дарчиашвили запомнилась зрителям по многим своим работам, среди которых есть большие и эпизодические, но ни одной проходной, неинтересной.

В любом материале она чувствует себя легко и уверенно – и в чеховских «Вишневом саде» и «Жизнь прекрасна!», и в английском детективе, и в острохарактерном рисунке «Николая Николаевича» Юза Алешковского из «Рашен блюз», и в колоритной «Хануме»… Она актриса, и этим все сказано! Режиссеры охотно с ней работают – не только потому, что Нана талантлива. В ней есть кураж, горение, стремление к поиску, что и приносит творческие плоды.

 

- К актерской профессии я шла очень долго, - говорит Нана. - Многие в детстве болеют желанием связать свою жизнь со сценой, и я все время проверяла себя, думала: «Смогу ли я? Нужно ли мне это? Мое ли это?» Сначала я серьезно занялась музыкой, с четырнадцати лет играла чуть ли не на всех инструментах – на фортепиано, гитаре, аккордеоне, позже – на баяне, флейте. Поступила после школы в музыкальное училище по классу вокала, собиралась поступать в консерваторию. Это отцовские гены – у него был от природы поставленный голос, потрясающий тенор, ему прочили оперную карьеру, но не сложилось… Отец был рад, что мы с сестрой пошли по его стопам. И все, что я делала потом, я делала ради папы. Мне все время хотелось пробовать себя в чем-то новом. Неожиданно для себя в пятнадцать лет я начала рисовать, почувствовала, что меня слушается рука, что мне это интересно… Но я предпочитала не распыляться. Мне хотелось заниматься тем, что у меня получается лучше всего и к чему я больше всего тяготею. Я набирала… Не хотела быть вокалисткой в хоре, петь в какой-то капелле. Боялась быть посредственностью. Понимала, что если я из меня не выйдет хорошая певица, то лучше вообще не посвящать свою жизнь вокалу. А если уж быть художником, то очень одаренным. Но я не чувствовала, что в этом особенно талантлива. Искала сферу, в которой мне пригодились бы все мои знания и умения. И нашла - именно актерская профессия включает все! Помню отношение нашего поколения к людям театра. Для меня актер был существом недоступным, особенным, каким-то божеством. И чтобы приблизиться к ним, нужно было пройти серьезный конкурс в институт – не то, что сейчас, когда можно просто заплатить за обучение, выучиться, а потом прийти в театр.

- А кто вас вел в профессии, помог найти себя?

- Да никто. Мама была категорически против моего выбора, считала, что для женщины главное – быть матерью, женой, хозяйкой. По окончании музыкального училища она мне говорила: «Хватит тебе учиться!» И я все делала вопреки ее воле. Занималась в театральном вузе, потом ехала в Рустави, в спортивно-художественную школу, где аккомпанировала детям, получала зарплату…

- Значит, музыка кормила?

- Конечно. Помню, в музыкальном училище я стала серьезно заниматься флейтой, даже окончила факультет по классу флейты. У меня были значительные успехи, и мой педагог советовал поступать в консерваторию. Мне удалось добиться в игре на флейте очень красивого звука, что было совсем не просто… Кстати, у каждого флейтиста свой, неповторимый звук. Вокал помогал мне в игре на флейте, а флейта – в пении. Потому что и то, и другое связано с воспроизведением звука. А потом я все-таки забросила этот инструмент, потому что игра на флейте связана с большой физической нагрузкой…

- А когда же вы все-таки окончательно определились с выбором?

- В 23 года. Уехать куда-то учиться не смогла – было трудно расстаться с домом, родными. Два года занималась в студии при ТЮЗе, из которой вышли Маша Ованова, Дима Мрикатенко, Лика Сванидзе, Юлия Борисова…А в 25 я поступила в институт.

- Поздновато!

- Да, это был рубеж… И я была вынуждена на свой страх и риск пойти на обман  –  уменьшить свой возраст в документах на четыре года для того, чтобы меня допустили к экзаменам. И я поступила, хотя конкурс был большой. В ТЮЗе из меня пытались сделать травести – я очень молодо выглядела, моложе своих двадцати пяти лет. Была подвижная, неугомонная, все время что-то придумывала, делала этюды. Актер Володя Левицкий в годы моей учебы говорил мне: «Нана, все время стремись на площадку, потом в театре у тебя может не быть такой возможности!» В вузе меня готовили как острохарактерную актрису. Да у меня и не было потребности играть героинь… Мне кажется, для этого нужно иметь жизненный опыт, пройти через какие-то переживания, испытания. И это помогает воплощать на сцене драматические образы. А в первые годы мне было интересно, легко играть острохарактерные роли. Я чувствовала себя в таком материале как рыба в воде. К тому же вместе со мной учились пять девочек, очень красивые и молодые. И мне казалось, что все они героини, а я должна найти свою нишу. И у меня получалось. Кстати, я поступила не только на отделение драматического театра, но и на отделение музыкальной комедии. Учеба шла параллельно. Помню, когда режиссер Камерного еврейского музыкального театра Юрий Шерлинг набирал в Москве труппу, наш педагог по речи Эсфирь Борисовна Шерман посоветовала мне: «Деточка, бросай все и поезжай в Москву, пробуйся!» Я задумалась  и… не рискнула. Решила, что лучше синица в руке, чем журавль в небе. Кстати, когда я окончила четвертый курс института, то сдала экзамен по вокалу. Тогдашний декан факультета музкомедии знаменитый певец Зураб Анджапаридзе, прослушав меня, сказал моему педагогу по вокалу Эмме Эбралидзе: «Да, это серьезно!» Кстати, она мне тоже советовала поехать в Москву и пробоваться во все театры. Эмма Эбралидзе сказала об этом Зурабу Анджапаридзе. Певец поддержал идею: «Борис Покровский – мой ближайший друг. Я дам вам рекомендательное письмо!» Но я опять не рискнула: тогда меня уже брали в ТЮЗ.

Еще одна подробность: учась в музыкальном училище, я получила третью премию на тбилисском конкурсе вокалистов – исполняла арию Антониды из «Ивана Сусанина» Глинки, арию Эльвиры из оперы Беллини «Пуритане», песню Оскара из «Бал-маскарада» Верди. Жюри возглавлял сам Нодар Андгуладзе, сказавший обо мне: «Хорошая кантилена и мягкий посыл голоса». Эта оценка мне очень дорога…

- Не жалеете сейчас, что вокальная карьера не состоялась, что не поехали в Москву?

- Жалела поначалу, а сейчас – нет. Стараюсь к этому не возвращаться – слишком много прошло времени. И здесь можно себя интересно проявлять.

- А в тбилисский театр музыкальной комедии не стремились?

- Я не владею в достаточной степени грузинским языком, воспитана на русской культуре, окончила русскую школу… И я понимала, что нельзя идти в грузинский театр, плохо зная язык..

- А в русский театр, тем не менее, приходят такие артисты.

- Это отдельная, больная тема. Миссия русского театра в Грузии велика. Иногда мы об этом просто забываем. Но сегодня реалии таковы. Правда, есть исключения – например, актер Никуша Гомелаури, который великолепно играет как на русской, так и на грузинской сцене… А вот Рамаз Иоселиани, грузинский актер с неважной русской речью, выходил на сцену и умел за ярким образом прятать плохой русский. И это уже не мешало восприятию его игры. А вообще замечательно, что русский театр существует в Грузии. У нас аншлаги, интерес к грибоедовскому театру растет! Через какие бы тернии ни проходил человек на своем пути, все равно он возвращается к истинным ценностям.

- Вы думаете, вновь наступило время театра?

- Мне кажется, мы переживаем перелом в сознании. Наступает время книг, хорошего кино, музыки. И театра тоже. Кроме того, я заметила, что на наших спектаклях сидит грузинская молодежь. У молодых людей, которые учатся в грузинских школах, колледжах, институтах, все-таки есть интерес к русской классике, русскому театру, русскому языку. Жаль, что мы не гастролируем. Без гастролей актер начинает потихонечку чахнуть, ведь мы варимся в собственном соку, а это очень вредно. То же самое происходит и в грузинских театрах. Это проблема нашей страны.

- Вы начинали в ТЮЗе, а потом перешли в театр имени Грибоедова. С чем это связано?

- Я очень уважительно отношусь к Театру юного зрителя, в котором работали потрясающие актеры, но в какой-то момент мне надоело играть колобков, лисичек и зайчиков. А через четыре года меня приняли в театр имени Грибоедова, в который было сложно попасть.

- А чем были заполнены эти годы вне театра?

- Я много читала, занималась самосовершенствованием – шло накопление. И я так соскучилась по театру, трепетала от мысли, что выйду наконец на сцену! С каждым днем к моему желанию добавлялся новый градус. Повторюсь, что у нас было благоговейное отношение к сцене – это свойственно актерам старшего и среднего поколения. Я замечаю, что «старики» волнуются перед выходом на сцену, как юнцы. Чего, к сожалению, нет у молодых. Театр для нас был храмом, в нем, как мне казалось, работают особые люди, с особой душевной организацией, сверхчувствительные, сверхчеловеки.

- Сейчас, хлебнув актерской доли, вы по-прежнему так считаете?

- Конечно, я поняла, что все земные люди, но все-таки настоящие актеры – люди особой породы, с особым отношением ко всему.

В этот период, перед моим поступлением в театр Грибоедова, везде происходили перемены, многие уехали из страны. Помню, я записывала фамилии уехавших актеров ТЮЗа, и у меня набрался огромный список. То же самое происходило в Грибоедовском… Я потеряла тогда папу, маме пришлось уехать из города в деревню, в дом деда. А мы с сестрой остались одни, пытались заработать на хлеб. Не хочется даже вспоминать это время! Но все это способствовало тому, что я внутренне созрела и могла играть новые для себя, драматические роли. Помню, в институте я играла Домну Платоновну из «Воительницы» Лескова. Острохарактерные моменты я вытянула, а драматические – не очень. Не хватало глубины.

- А кто для вас авторитет среди актеров?

- Их много - Смоктуновский, Шакуров, Гундарева, Чурсина. Вообще русские актеры – это высокая планка. Люблю Энтони Хопкинса, Мерил Стрип. К сожалению, среди молодых не вижу ярких личностей. Сегодня глубина не модна, зато модно быть ярким, поверхностным, везде успевающим, везде засвечивающимся, умеющим работать на камеры, на журналистов. Не случайно сегодня звездами стали политики, они выступают в качестве актеров.

- Торжествует серость?

- Во все времена, когда бушует ураган, все мелкое поднимается наверх – пена, щепочки, всякий мусор. Потом это все рассеивается, расходится, и появляется настоящее. Мне кажется, все-таки наступает перелом.

- Когда почувствовали, что стали актрисой?

- В институте тебе кажется, что ты можешь все – смелость, амбиции! А сейчас я понимаю, что могла очень мало… С возрастом начинаешь осознавать, что ты можешь, чего ты уже не можешь, что бы тебе хотелось сыграть. Становишься более осторожной. Я должна подумать, что, зачем и как. Раньше хотелось выскочить на сцену с чем-то ярким, характерным, эффектным, а сейчас задумываюсь, почему, как это будет выглядеть в целом, как распределить силы и где сделать акценты¸ как правильно провести роль, чтобы зрителю не было скучно… Но чувствую, что мне сегодня чего-то не хватает.

- Чего?

- Русской классики. А мне это близко. Мне хотелось бы сыграть Чехова, Достоевского, Толстого. Там глубина… ее сегодня так не хватает – все бегом, скорей, жизнь стремительно мчится, мгновенно меняется. Мы двигаемся скачками, и это очень пагубно для человечества. Мы сделали большой рывок в научно-технической революции, но в духовном развитии остановились и даже пятимся назад.

- А в каком материале вы себя видите?

- Я настолько люблю русскую классику и так чувствую ее, что, мне кажется, справилась бы с любой ролью! Я воспитана на русских песнях, русском фольклоре. А любимый женский образ – Раневская. Наверное, об этой роли мечтает каждая актриса. Сыграла бы в «Трех сестрах» - например, Ольгу.

- Значит, нельзя сказать, что вы себя вполне реализовали в театре?

- Нельзя, но нужно ко всему относиться философски, в конце концов, я занимаюсь любимой профессией, к которой так долго шла. Это большое счастье! При этом и к главной, и к неглавной роли я отношусь одинаково. Я не имею права сыграть плохо! Меня так воспитывали. Это идет и от занятий музыкой, которые требуют огромной самодисциплины. И мое знание классической музыки – большой багаж.

- Чем вы дорожишь из своего актерского багажа?

- Это Варя из «Вишневого сада», «Текле» из «Ханумы»… Ко всем работам отношусь очень серьезно. Может, и не надо так серьезно, и тогда большего добьешься? Заниматься самоедством – не всегда хорошо. Можно сжечь себя, помешать дальнейшему развитию. Иногда выходишь за грань и начинаешь себя есть там, где не надо. Нужно уметь остановиться. Самокопание – опасная вещь. В юности, в годы учебы, я слишком много читала, все ходила с книгами, и профессор Рэм Давидович Шаптошвили в театральном вузе сказал мне: «Дарчиашвили, перестаньте читать, хватит, вам это вредно, выходите и действуйте на сцене!».

- Вы говорите о своем постоянном стремлении познавать новое. Этим объясняется ваш опыт работы в программе телекомпании «Мир»?

- Однажды мне предложили вести передачу «Лучшие рецепты грузинской кухни». Рядом со мной был колоритный грузинский повар, говорящий с характерным акцентом. Сделали двенадцать передач, в Москве были в восторге от нашей «вкусной» программы, просили продолжить… Было много звонков от телезрителей, заинтересовавшихся нашими блюдами – сациви, хачапури и т.д. У меня была идея выезжать на съемки в ту местность, которая славится определенным блюдом – «героем» нашей очередной передачи. Например, в Гурию. Это было бы интересней и познавательней, о нас больше узнали бы… Увы, программу пришлось закрыть - спонсоры исчезли.

Позднее шел разговор о том, чтобы сделать какую-то авторскую передачу. Мне дают зеленый свет, а я должна придумать формат передачи и согласовать проект с Москвой. Нужно найти спонсоров. Но я должна для этого созреть. Собираюсь сделать передачу о проблемах, интересных на всем постсоветском пространстве. Ведь это мостик между Грузией и Россией, Грузией и бывшими республиками Союза. Это должно быть что-то об актерах, театральной жизни…

А однажды я была членом жюри конкурса на лучшие программы стран Содружества. Встретилась с украинцами, молдаванами, узбеками, армянами, казахами и поняла, как мы оторваны друг от друга. О том, что творится в США и Франции, знаем больше, чем о том, что происходит у соседей. Мне это очень обидно и горько. Кроме движения назад, мы от этого отчуждения ничего не получим.

- Вы вели программу о кулинарных рецептах. А сами хорошо готовите?

- Как художник – с творческой фантазией, люблю сделать красивую сервировку, добавить неожиданные детали, какую-нибудь икебану, по-особенному положить салфетки… Да, творческий дух жив! Помню, мое утро начиналось так: я вскакивала с кровати и прыгала за фортепиано. Был период, когда я даже писала музыку. Позднее многие творческие инициативы я просто задавила в себе, загасила, потому что это оказалось невостребованным.

- Нана, а в кино не приглашали сниматься?

- Был такой опыт - лет шестнадцать-семнадцать назад. В фильме снимались Рамаз Чхиквадзе, Мамука Кикалеишвили… А я сыграла эпизодическую роль. Вот и все.

- У вас интересный опыт в спектакле «Джинсовое поколение», который идет на грузинской сцене.

- В «Джинсовом поколении», вокруг которого много споров, я играю на русском языке. Мне захотелось поработать с новым для меня режиссером Давидом Доиашвили, с грузинскими артистами. Впервые остро ощутила разницу в игре русских и грузинских актеров. Получила удовольствие от творческого общения с Давидом Доиашвили… А еще запомнились контакты с Леваном Цуладзе – это было давно, он тогда ставил в ТЮЗе. Леван оказался замечательным режиссером, неординарной личностью. Жаль, что это не вылилось в спектакль. От каждого режиссера я взяла понемножку. Легче все работать с Авто Варсимашвили. Он не давит на актера, создается ощущение, что он внутренне за тобой идет, доверяет тебе. А если видит, что ты идешь куда-то не туда, может поправить, скорректировать твое движение. Мне нравится, что он позволяет актеру полностью раскрыться.

- А как складывается ваша личная жизнь?

- Я не люблю, когда все наизнанку, когда актеры жонглируют подробностями своей личной жизнью. А ведь это тайная часть жизни, которая не касается никого и должна быть за кадром. Как сказал Михаил Лермонтов: «Я не хочу, чтоб свет узнал мою таинственную повесть; как я любил, за что страдал, тому судья лишь бог да совесть!..» Считаю, что актер – это тайна, глубина и особое отношение к жизни. Это обнаженность нервных окончаний, ранимость, по градусу выше, чем у обычных людей. Хотя молодое поколение все-таки отличается большей рассудочностью. Может, так и надо?

Возвращаясь к заданному вопросу. Трудно актрисе найти спутника жизни, готового во всем ее поддерживать. Наверное, в этом причина того, что сегодня рядом со мной нет человека, которого я могла бы назвать своим другом, кто понимал бы меня, разделял мои интересы. Но он ни в коем случае не должен быть актером. Знаю много людей, которые, не имея никакого отношения к театру, творчеству вообще, очень трепетно, с большим интересом относятся к актерской профессии. Если человек – личность, он обязательно сможет тебя понять, полюбить твое дело, поддержать.

- Не каждый мужчина с пониманием отнесется к тому, что жена-актриса играет любовь со своим партнером.

- Это устаревшее представление…

- Но оно глубоко сидит даже в современном мужчине.

- Наверное, потому и сложно кого-то найти.

- А вы влюбчивы?

- В юности часто влюблялась, была романтичной. А вот с возрастом стала более закрытой, избирательной. Задаю себе вопрос: а нужно ли мне это? Если нет глубины… Хотя я-то понимаю, что жизнь уходит, буквально пролетает мимо. Поэтому нужно радоваться и воспринимать все позитивно, проживать каждый день на всю катушку…Актриса Валентина Ивановна Семина в одном из своих спектаклей обращалась к каждому зрителю со словами «Живи, живи, живи!» Мы слишком легко поддаемся всему отрицательному и забываем, что живем один раз в жизни. Это секунда в вечности! И я должна многое успеть, не имею права опускать руки! Я столько еще не прочла, не сыграла, не увидела. Это - бесконечность!

- А в чем вам еще хочется себя попробовать?

- Одно время увлеклась камнями. Перечитала все, что касается горных пород, стала разбираться в этом как специалист. Потом заинтересовала география, история… Это огромный мир! От него мы прячемся за телевизором, хотя это удел неудачников. А недавно я стала заниматься в Кахети виноградником деда, возрождать его. Даже не ожидала, что это такое удовольствие.